Главная страница сайта По ту сторону
top left
  Ролевая игра «По ту сторону» > Шаг первый - вне игры > Информационная > Дополнительная информация о мире
Дополнительная информация о мире Рекомендовано к прочтению

Ответ
 
Опции темы
Старый 30.05.2012, 09:13     #61
Ким
Desperate
 
Регистрация: 12.01.2011
Сообщения: 619
Casino cash: $9021
Репутация: 426 Добавить отзыв для Ким
Анкета: человек
Внешний вид: Бледнота и мокрота измученная с зеленоватым нездоровым оттенком. Белая рваная местами рубашка, шейный черный платок, серебряный крестик и бинты на руках, штаны заправлены в высокие ботинки со стальными носами. Ремень, револьвер, Арми Кольт.
Группа, род занятий: боец невидимого фронта
Стиль игры: immortal
По умолчанию

http://steampunker.ru/blog/892.html

история запрета оружия в Англии

В принципе ничего удивительного — современная Англия явно страдает глубоким либеразмом мозга. Самое интересное, что так было отнюдь не всегда. А одними из виновников таких идиотских оружейных законов можно считать «злобных латышей»
Но на самом деле, такие разительно непохожие оружейные законы, как в Великобритании и в США, имеют, однако, общие корни. Право владеть оружием было гарантировано уже в билле о правах 1689 года. Правда, это «право владеть оружием» уже тогда было точно в духе англосаксов. Дело в том, что в те далекие времена владение оружием везде было не только правом, но и ОБЯЗАННОСТЬЮ каждого свободного человека. А «билль о правах» нового короля Вильгельма Оранского говорил о праве владеть оружием всех, КРОМЕ КАТОЛИКОВ. Чувствуете запах англосаксонского порядка — не запрещал католикам, а гарантировал право ВСЕМ, кроме католиков.
Как бы то ни было, уже в викторианской Англии не осталось никаких юридических ограничений на владение оружием. То есть оружие продавалось совершенно свободно — как трость или зонтик. И никто не видел в этом проблемы. Оружие было дорогой вещью, и позволить его себе могли только весьма обеспеченные джентельмены. Городская босота предпочитала тихие и дешевые ножи и удавки.
Для защиты горла от удушения шнуром или верёвкой, обычного оружия грабителей-гарротеров, под высоким воротником носили кожаный ошейник высотой 4 дюйма (10,2 см), застёгивавшийся сзади на медный замок. Он был чрезвычайно неудобен, и в 1859 году его высоту уменьшили до 2 дюймов, а в 1880 году, за год до знакомства Холмса и Уотсона, совсем отказались от ошейника.

Но благосостояние общества росло. Цены на оружие падали — естественное ограничение самой ценой практически исчезло. И в 1870 была введена первая лицензия «для тех, кто желает носить оружие за пределами своего дома». Но лицензия эта была практически лишь уведомительной, да и хранение оружия дома никак не ограничивалось.
В 1903 году в Британии вышел так называемый «Pistols Act». Он вводил новые ограничения, надо признать, разумные. Носить оружие запрещалось всякому, кто «drunken or insane» — «пьяница или сумасшедший». А так же вводились лицензии на хранение дома оружия со стволом короче, чем девять дюймов (~22см). Все остальное оружие (карабины, пистолеты с длинными стволами и прочее) можно было спокойно хранить дома. Приобретение ВСЕГО оружия основалось совершенно свободным. Да и надо сказать, получить лицензию на ношение тогда было проще простого — фактически оборот оружия оставался свободным. До Первой мировой войны в частных руках в Англии насчитывалось более четверти миллиона только лицензированного [!!!] огнестрельного оружия.А вот дальше случилось то, что буквально шокировало и потрясло законопослушный и размеренный Лондон…



продолжение читайте по ссылке
Ким вне форума   Ответить с цитированием
Старый 30.05.2012, 09:19     #62
Ким
Desperate
 
Регистрация: 12.01.2011
Сообщения: 619
Casino cash: $9021
Репутация: 426 Добавить отзыв для Ким
Анкета: человек
Внешний вид: Бледнота и мокрота измученная с зеленоватым нездоровым оттенком. Белая рваная местами рубашка, шейный черный платок, серебряный крестик и бинты на руках, штаны заправлены в высокие ботинки со стальными носами. Ремень, револьвер, Арми Кольт.
Группа, род занятий: боец невидимого фронта
Стиль игры: immortal
По умолчанию

http://bigpicture.ru/?p=276033#more-276033

полицейские. восхитительные фото. всем смотреть.
Ким вне форума   Ответить с цитированием
Старый 30.05.2012, 09:59     #63
Ким
Desperate
 
Регистрация: 12.01.2011
Сообщения: 619
Casino cash: $9021
Репутация: 426 Добавить отзыв для Ким
Анкета: человек
Внешний вид: Бледнота и мокрота измученная с зеленоватым нездоровым оттенком. Белая рваная местами рубашка, шейный черный платок, серебряный крестик и бинты на руках, штаны заправлены в высокие ботинки со стальными носами. Ремень, револьвер, Арми Кольт.
Группа, род занятий: боец невидимого фронта
Стиль игры: immortal
По умолчанию



История Британской полиции

Слово «полиция» — латинского происхождения и означает «гражданская администрация». Предтечей нынешних полицейских сил считается полиция Лондона, созданная в конце 20-х годов XIX века и своей главной задачей ставившая предотвращение преступлений.

В 6 часов вечера во вторник, 29 сентября 1829 года, первые констебли полиции Лондона заступили на патрульно-постовую службу. В то время, головной офис полиции размещался в доме номер четыре на Уайтхолле, пять местных офисов — в центральной части Лондона. Полицейские носили тёмно-синие куртки и брюки, а также чёрные шляпы с кожаной тульей. Высокий кожаный воротник куртки предназначался для защиты от удушения. Столь характерное обмундирование было разработано для того, чтобы констебли как можно больше отличались от солдат. Каждый полицейский имел трещотку для вызова помощи, а единственным его оружием служила короткая дубинка.



На момент своего появления, полиция Лондона насчитывала 895 констеблей, 88 сержантов, 20 инспекторов и восемь суперинтендантов. При этом, гражданский персонал полиции состоял всего лишь из пяти клерков, а район действия охватывал лишь центр города в радиусе 7 миль.

Первые констебли практически не получали никакого обучения. Им просто предварительно показывали маршрут патрульной службы. Все они были снабжены отпечатанной инструкцией комиссара полиции.



В инструкции отмечалось, что первой обязанностью констеоднако является предотвращение преступлений. В ней также говорилось, что стражи порядка обязаны быть вежливыми с людьми всех чинов и классов, быть выдержанными и не злоупотреоднакоть своей властью.

Тогдашнему министру внутренних дел Роберту Пилю потребовалось семь лет, чтобы убедить парламент в необходимости такого подразделения. Лондон тех лет был городом Реджина и Оливера Твиста. Однако решение о создании полиции было продиктовано страхом не перед преступностью, а перед гражданскими беспорядками. Правительство Великобритании боялось революции. В начале XIX века восстания в Лондоне и других городах подавлялись войсками. В 1815 году лондонские преступники на три дня установили полный контроль над районом Вест-Энд, грабили и сжигали городские дома дворян, в том числе и дома министров. В 1819 году одиннадцать человек были убиты и сотни ранены, когда кавалерия напала на большой политический митинг в Манчестере. Данное событие вынудило герцога Веллингтона призвать к немедленному созданию гражданских полицейских сил для поддержания общественного порядка.



Первыми комиссарами, которых в начале июля 1829 года выбрал Роберт Пиль, были 47-летний подполковник Чарльз Роан и 33-летний адвокат Ричард Мэйн. Комиссары имели в своём распоряжении меньше трех месяцев для того, чтобы наметить планы работы, рекрутировать необходимых людей и найти жильё для них. Роан, полагаясь на свой армейский опыт, разработал структуру полицейских сил, которая сохранилась, по большей части, до наших дней. Он же ввёл и базовую систему патрульно-постовой службы.

Зарплата обоих комиссаров в 1829 году была очень скромной — 800 фунтов в год. Кроме того Роан, которого Пил рассматривал как старшего, имел бесплатную квартиру в Скотленд-Ярде. Само название «Скотленд-Ярд» было дано офису полиции, в реальности находившемуся по адресу 4 Whitehall Place, по той причине, что своей задней стороной он выходил на улицу с одноименным названием Скотленд-Ярд. В 1890 году полиция переехала в новую штаб-квартиру, в прекрасное здание на набережной Темзы, которое стало известным на весь мир под названием Новый Скотленд-Ярд.



Набиравшиеся в полицию рекруты должны были быть моложе 35 лет, обладать хорошим физическим здоровьем, быть ростом не менее 1,67 м, уметь читать и писать, иметь хороший характер. Сначала половина констеблей работала в ночную смену с девяти вечера до шести утра. Остальные работали в течение оставшихся пятнадцати часов. Констебль, который осуществил арест в ночное время, должен был оставаться на службе до тех пор, пока арестованный не предстанет перед судом. Еженедельного дня отдыха не было. Пенсионной системы — тоже. Констеоднаком платили по три шиллинга в день, что составляло примерно половину зарплаты квалифицированного ремесленника в Лондоне. Неудивительно, что многие констебли были уволены в первые же годы за пьянство, кражи, вымогание денег у арестованных. Другие через короткое время уходили на более высокооплачиваемую работу.

Жизнь первых констеблей была нелёгкой. На них часто нападали. Между полицией и солдатами из лондонских казарм нередко происходили стычки, инициируемые, как ни странно, самими армейскими командирами, боящимися сокращения численности армии мирного времени после создания новой полиции. Даже пожарные атаковали полицейских, если заставали их на месте пожара за тушением огня, так как это лишало их зарплаты. Первые попытки полиции управлять хаотическим транспортом Лондона поставили её в ещё более опасное положение.

Часто извозчики сбивали полицейских, управлявших уличным движением, — и такие действия поощряли работодатели. Газеты чуть ли не ежедневно публиковали преувеличенные и лживые отчёты о поведении полиции. Полицейским давали клички «Пилер» или «Бобби» — «в честь» министра Роберта Пила. Радикальные газеты называли полицию «Кровавая банда Пиля», — такое название вполне отражало настроение преступников и лондонской бедноты. Богатые горожане: купцы, банкиры и новое поколение промышленников, также ненавидели полицию, потому что она не соглашалась возвращать украденное имущество без некоторых вопросов к собственникам.

Полицейские должны были сами выступать в суде по своим делам. Когда один сержант арестовал мужа за избиение жены, магистрат осудил мужа и наложил на него небольшой штраф. Муж выдвинул против сержанта обвинение в нападении. Магистрат поддержал обвинение, и полицейский был приговорён к двум месяцам тюрьмы. Однако он не вышел из тюрьмы и после истечения этого срока, поскольку не смог оплатить судебные издержки. Нередко магистраты просто закрывали дела на тех лиц, которые обвинялись в нападении на полицейских. Так, главарь банды, проколовший констеоднако заострённым железным прутом, был оштрафован на 20 шиллингов, а пострадавший констебль был уволен из полиции по состоянию здоровья.

Тем, что полиция Лондона успешно прошла через начальный период своего существования, она обязана личным качествам Чарльза Роуна и Ричарда Мэйна, а также самоотверженности, с которой рядовые полицейские выполняли свои обязанности.



На протяжении почти 90 лет организация английской полиции и методы ее работы оставались без существенных изменений. Начало ХХ века ознаменовало собой резкое увеличение применения новых средств расследования преступлений Скотленд-Ярдом, который вскоре обогнал по технической оснащенности аналогичные службы Европы и США. Так, в октябре 1910 года, Скотленд-Ярд успешно раскрыл дело Хоули Харви Криппена – врача, отравившего свою жену и скрывшего следы своего преступления путем профессионально проведенного расчленения тела, удаления с него всех признаков, позволявших впоследствии идентифицировать даже пол жертвы. Применение в этом деле новейших методов гистологии ознаменовало собой внедрение в криминалистику науки судебной медицины. Тогда же медик Джон Спилсбери впервые в мире применил в ходе расследования преступлений микроскопию тканей для рубцовой идентификации в отношении застарелых телесных повреждений. Бурное развитие английской криминалистики в дальнейшем привело к таким достижениям, как открытие судебной баллистики путем создания сравнительного микроскопа (каждое оружие оставляет на пуле свой неповторимый след, в Скотленд-Ярде была создана самая крупная коллекция оружия и боеприпасов).


Последний раз редактировалось Ким, 30.05.2012 в 10:10.
Ким вне форума   Ответить с цитированием
Старый 03.06.2012, 02:24     #64
Конрад
Марионетка
 
Регистрация: 19.04.2010
Адрес: Квартира на Sloane Street
Сообщения: 429
Casino cash: $5357
Репутация: 319 Добавить отзыв для Конрад
Анкета: оборотень
Ориентация: традиционная
Группа, род занятий: Горожанин
Стиль игры: immortal
По умолчанию

Телефонная связь времен королевы Виктории

Первым нормально функционирующим телефоном стал аппарат, запатентованный Александром Грэхэмом Беллом в Эдинбурге 9 марта 1876 года. Телефон Белла был представлен на Выставке столетия в Филадельфии 25 июня 1876 года. Вначале он не произвел никакого впечатления и был бы полностью проигнорирован устроителями, если бы не король Бразилии, который начал первый телефонный разговор на королевском уровне словами: «О боже, оно разговаривает!»
В телефоне Александр Белла было много недостатков. Трубка служила как для передачи так и для приёма речи, операции осуществлялись по очереди, в телефоне не было звонка, вызов происходил через трубку при помощи свистка, дальность связи была не большой, дальность действия линии не превышала 500 метров. Но несмотря на недостатки, этот телефон был революционным открытием и дал сильный толчок развитию телефонной связи.
В 1878 году Томас Эдисон создал принципиально новый тип телефонного аппарата, введя в уже готовую схему индукционную катушку, сочетание которой с угольным микрофоном из прессованной сажи позволило существенно улучшить качество связи и обеспечить передачу звука на значительное расстояние. Его изобретение проработало вплоть до 1980 года, а в некоторых местах сохранилось и сейчас.
Но сам по себе проводной телефон еще не чего не означает. Для того чтобы можно было звонить в пределах города необходима телефонная станция. Первая телефонная станция была построена в городе Нью-Хейвен (США) в 1978 году. Следующая телефонная станция появилась в Париже (1879 год), а в 1881 году в Москве, Петербурге, Одессе, Берлине, Риге и Варшаве. Благодаря этим станциям, первые проводные телефонные аппараты смогли соединится с друг другом и выполнять свою основную функцию — передавать человеческую речь на довольно большие расстояния.
На первых порах телефоны были неуклюжи, громозки и напоминали 8-ми килограммовую 'кофемолку'. На корпусе отдельно размещались микрофон и телефон. Корпуса телефонов изготавливались из ценных пород дерева и украшались инкрустацией. Со временем дерево сменилось металлом, индивидуальная отделка фабричной штамповкой. У каждого абонента на квартире водружали: электросигнальный прибор Гилелянда, микрофон Блэка, телефон Белла и элемент Лекланже. Достаточно "беспокойное хозяйство", несовершенное и неудобное в использовании. Микрофон находился на нижней панели, отчего говорящий был вынужден сгибаться в три погибели. А снимая телефон с рычага, надо было еще и теребить этот рычаг рукой — чтобы удостовериться, что он поднят. Первые абоненты — что в Москве, что в Бостоне — вздыхали и сетовали на несовершенство техники. Их телефонные аппараты ломались и требовали ремонта или замены.
Знаете, кто не вздыхал и не сетовал? Талантливый стокгольмский инженер Ларс Магнус Эрикссон. Развинчивая и завинчивая десятки аппаратов, он увидел в них столько очевидных недоработок, что пришел к развенчанию телефона Белла. Так появился фирменный телефон Эрикссона — "настольный, с магнето и рупором". И о нем удивительно быстро узнали и в Москве, и в Бостоне.
Вскоре появились свидетельства очевидцев: "Все старые абоненты с белловскими аппаратами осаждают центральные станции с просьбами дать им эрикссоновский аппарат". Причины — удобство использования, ясный и громкий звук, цена — всего 40 рублей (против 60 — за белловский), наконец, изящество "аппаратика". А микрофон этого шедевра машинерии называли "чудом техники". Он нуждался в осмотре специалиста всего раз в полгода, в то время как аппарат Блэка приходилось простукивать-просматривать каждые две недели. "Волшебный порошочек" таился в этом микрофоне — настолько волшебный, что словосочетание "угольный порошок" тогда вытеснила другая идиома — "порошок Эрикссона".
Тем не менее, долгое время качество связи оставляло желать лучшего. В 20 годы желающие поболтать по телефону вынуждены были орать так, если бы находились на открытом пространстве на расстоянии десятков метров друг от друга. Ну а на такие пустяки, как неразборчивость слов, никто просто, не обращал внимание. Интересен тот факт, что вызов телефонистки осуществлялся при помощи телефонного аппарата, на котором не было ни диска, ни кнопок. Технологически это выглядело следующим образом: абонент вращал ручку индуктора, который приводил в действие маленький генератор и давал напряжение 60 вольт, оно шло по проводам телефонной линии на коммутатор. При этом на коммутаторе, за которым сидела телефонистка, автоматически открывался бленкер, вызывной клапан. Надо было сказать примерно следующее: “Барышня, Солянка, два-семнадцать”. Это означало, что девушке нужно было воткнуть штекер на другом конце шнура в семнадцатое гнездо второго ряда на панели, к которой были подсоединены аппараты района Солянки. Девушка соединяла абонентов или обращалась к соседке, которая обслуживала район, где находился требуемый номер. Телефонистки уже наизусть знали все номера телефонов, кто есть кто. После этого барышня вставляла в гнездо вызываемого абонента опросный штепсель и называла свой личный номер, так как фамилия могла быть трудно произносимая. Абонент уточнял адресата. Теперь второй штепсель вставлялся в гнездо вызываемого номера. Так осуществлялось соединение абонентов. У вызываемого адресата начинал раздаваться звонок в телефонном аппарате. Тогда телефонистка, удостоверившись, что связь есть, люди разговаривают, ставила ключ в нейтральное положение и готова была принять следующий вызов. Поговорив по телефону, абоненту опять приходилось вращать ручку индуктора, и тогда на коммутаторе срабатывал отбойный клапан. Он открывался, что служило сигналом для телефонистки – можно разъединять, разговор окончен.
Чтобы позвонить за пределы городской сети, абоненту требовалось назвать телефонистке город и номер. Разговор заказывали и ждали. Поскольку соединение осуществлялось вручную, клиенты могли ждать разговора часами, следовательно, возникала необходимость создания автоматического соединения. в 1879 году трое американских изобретателей М. Д. и Т. Э. Кеннеди и Т. И. Мак-Тай изобрели автоматический коммутатор, который осуществлял соединение телефонов с помощью набора номера. С этого момента был дан толчок развитию номерных телефонов. И в 1895-м наш соотечественник М.Ф. Фрейденберг, после неудачных попыток осуществить это в России, предложил конструкцию АТС, снабженную разработанным им устройством для автоматического поиска вызываемого абонента (предыскателем), в Англии. А первая в мире действующая АТС была построена в 1896 году в американском городе Огаста.
На начало 1910 года во всем мире было боле 10 000 телефонных станций которые обслуживали более 10 миллионов телефонов.
Первый телефон-автомат, или таксофон, был продемонстрирован в 1890-м на Всемирной выставке в Париже. И в том же году в американском городе Хартфорде был установлен первый общественный таксофон. Плату за пользование этим новшеством было поручено собирать контролеру. Несмотря на растущую популярность этих удобных устройств, дело их внедрения существенно осложнялось тем, что городские аппараты охотно… крали, что привело к тому, что в один прекрасный день их стали приковывать цепью, а Телефонное общество «вошло в соглашение со сторожами о наблюдении за телефонными будками».

Из жизни барышень
История "барышень" началась 1 сентября 1878 года, когда на новую работу в бостонскую телефонную компанию вышла 18-летняя Эмма Миллс Натт. До нее должность телефонистов занимали исключительно представители сильной половины человечества. И все бы ничего, да, юноши не отличались особым тактом и терпением. Клиенты компании жаловались, что телефонисты грубят, подшучивают и вообще ведут себя не самым культурным образом. Для живого общения мужчины явно не подходили, и коммутаторы было решено передать в нежные женские руки. Так и стала юная Эмма первой телефонисткой женского пола, правда, в гордом одиночестве она прибывала недолго. Всего через несколько часов на смену заступила ее сестрица Стелла. Очень скоро стало ясно, что эксперимент удался — отзывы клиентов о "барышнях" были сугубо положительными, и мужчин из профессии изгнали.
Несколько телефонисток, снабженных так называемой гарнитурой (комплект из наушников и микрофона), днем и ночью осуществляли сотни ручных соединений. В 1910 году на каждую из них приходилось от 160 до 170 вызовов в час. Поскольку должность телефонистки считалась в те времена достаточно престижной, правила отбора были крайне жесткими. Необходимо было пройти специальный отбор и дать подсписку о неразглашении тайны личных разговоров. Кроме этого, телефонисткам при приеме на работу ставилось еще одно условие: замуж они могли выходить только за работников связи, для того, чтобы не было утечки информации.
При исполнении служебных обязанностей связистки той эпохи должны быть одеты в закрытые платья темных цветов. Работа за ручной телефонной станцией требовала сосредоточенности, хорошей дикции. Девушка должна была быть из хорошей семьи, стрессоустойчива, иметь приятный голос, крепкое здоровье и рост, который позволял дотягиваться до верха коммутатора. Афроамериканкам и еврейкам путь в "барышни" был закрыт. Они также должны были иметь хорошую память (чтобы запоминать имена абонентов, их должности и титулы) и знать иностранные языки. Главными же требованиями, предъявляемыми к ним, были: ни при каких обстоятельствах не покидать своего рабочего места, не грубить клиентам и не выказывать собственной беспомощности перед лавиной звонков. Но, несмотря на все меры предосторожности, сбои и ошибки в работе старательных телефонисток все равно были, так как на станциях стоял невообразимый шум и сосредоточиться просто не было возможности.
Крепкое здоровье телефонисткам требовалась не просто так, их работа была довольно тяжелой: число номеров постоянно росло, а соединение в среднем осуществлялось за 8 секунд — за это время телефонистка должна была принять вызов, сопоставить, в какое именно из доступных абонентских гнезд втыкать шнур, и, собственно, произвести соединение. Рабочий день телефонисток продолжался 10-11 часов, трудились они по шесть дней в неделю. За час барышне приходилось подключать до 600 звонков. Сложность процесса становится ясной, если посмотреть на ручной соединительный коммутатор — агрегат, напоминающий по форме пианино; только вместо клавиш — провода, рычажки и отверстия-гнёзда. Данный вид профессиональной деятельности считался вредным производством.
Эпоха "барышень" начала закатываться с изобретением АТС, первый патент на которую был выдан в 1889 году американскому изобретателю Алмону Строуджеру.

Подробнее по ссылкам:
Изобретение телефона
Телефонное право
Для всех и обо всем
"Оно разговаривает!"
Первая телефонная барышня

Последний раз редактировалось Конрад, 03.06.2012 в 02:48.
Конрад вне форума   Ответить с цитированием
Старый 16.06.2012, 10:56     #65
Саб
Больверк
 
Аватар для Саб
 
Регистрация: 26.12.2011
Адрес: Гетто. Мануфактура.
Сообщения: 339
Casino cash: $5421
Репутация: 84 Добавить отзыв для Саб
Анкета: оборотень
Ориентация: Занят.
Внешний вид: Внешность = аватар. Рост 175 см., 32 года. Наличие лишь левого глаза. Легкая хромота. Халат, повязка на глазу. "Серебряная печатка на мизинце левой руки с перевернутым крестом. При себе четырехствольный пистолет "Ланкастер", нож".
Группа, род занятий: Ушедший в тень владелец магазина для животных "Конура Сааб". Ныне глава сообщества фабрики
Стиль игры: immortal
По умолчанию

Электрический фонарь.

Подробно: http://www.kupifonarik.ru/blog/istor...-nashei-zhizni

Кратко: http://www.fonariki.ru/articles/isto...go_ fonarika/
__________________
У кого ничего нет, тому позволено все.

НПС - Каа, Стас, Саймон, Мика.
Татуировка на спине (пока не заполнена морда)
Саб вне форума   Ответить с цитированием
Старый 18.06.2012, 09:03     #66
Ким
Desperate
 
Регистрация: 12.01.2011
Сообщения: 619
Casino cash: $9021
Репутация: 426 Добавить отзыв для Ким
Анкета: человек
Внешний вид: Бледнота и мокрота измученная с зеленоватым нездоровым оттенком. Белая рваная местами рубашка, шейный черный платок, серебряный крестик и бинты на руках, штаны заправлены в высокие ботинки со стальными носами. Ремень, револьвер, Арми Кольт.
Группа, род занятий: боец невидимого фронта
Стиль игры: immortal
По умолчанию

http://ooksanarom.uol.ua/ukr/text/84...-nizhnee-bele/

нижнее белье

Изначально термина «нижнее белье» вообще не существовало. Женщины одевали под верхнюю одежду «нательное белье» — простые нижнее рубашки-юбки, надевавшиеся под платье и имевшие весьма неказистый вид: долгое время они шились из белой материи и не имели никаких украшений. Под рубахой – полная обнаженность. Ничего, похожего на современные трусики, вообще не было.

Что-то, похожее на современные женские трусики, появилось только в начале XIX века. Это были знаменитые "дамские панталоны". Первыми панталоны надели куртизанки в эпоху Возрождения. Потом их признали аристократки, и только к концу XIX века начали носить все женщины.
Правда, те панталоны совсем не напоминали современную часть дамского гардероба — у панталон штанины не были сшиты. Этот крой был обусловлен не столько заботой о мужском удобстве (как тут некоторые подумали), сколько предоставлением женщине возможности справлять свои естественные потребности, не разоблачаясь полностью, ведь верх панталон был прижат к телу корсетом. А расшнуровывать весь корсет...

Классические дамские панталоны — это две отдельные полотняные трубы, сшитые на талии.



Итак, отличительной особенностью кроя самых первых панталон, были раздельные штанины, которые крепились к поясу на талии, оставляя шов на уровне промежности открытым. Только в конце XIX в. обе части панталон наконец-то были сшиты вместе. Новая мода показалась неприличной консервативной части женского населения Европы. Они упорно продолжали носить белье без шва, обвиняя полностью прикрывшую "интим" молодёжь в распущенности нравов.

Развратные" — сшитые панталоны.

Вообще, конец XIX века — настоящая революция в истории нижнего белья. Именно в этот период взгляд на белье кардинально меняется: теперь это не только предмет личной гигиены и «инструмент» для коррекции фигуры, но и прежде всего элемент дамского кокетства. Появляется само понятие «нижнее белье», которое приходит на смену весьма утилитарному названию — «нательная одежда».

Наконец-то белье получает достойное внимание, постепенно превращаясь в символ женской сексуальности. В это время (к. XIX в.) популярными становятся панталоны, отделанные шелковыми лентами и ажурными рюшами. В отделке начинают использовать кружево, вышивку, различные эффекты тиснения — все это начало «новой эры» белья. В этот же период женское внимание завоевывают нижние юбки, количество которых строго регламентировалось: например, к элегантному платью полагалось аж полдюжины (6 юбок)!

Аморальные цветные панталоны — разврат!

Цвет исполнения нижних юбок, как и всего белья в целом, остается неизменно белым, так как цветное белье считалось верхом неприличия, признавалось не элегантным и даже аморальным!

Впервые в истории женщины начинают использовать белье как «оружие» для соблазнения мужчин: нижние юбки и панталоны становятся неотъемлемыми атрибутами дамского кокетства.

Неприличные кружавчики.

В XIX веке, помимо корсета, комплект женского белья был ужасающе многочислен: дневная рубашка, панталоны до щиколотки, корсетный лиф поверх самого корсета, 2-3 нижние юбки и подвязки для чулок.

И это не просто слова "о сложности дамского туалета" — вы можете наглядно убедиться в этом!

Что же надевали дамы XIX века? Посчитаем:










Женщина поочерёдно надевала:

Чулки
Панталоны и сорочку до середины икры либо комбинацию (сочетание сорочки и панталон)
Корсет
Нижнюю юбку с воланами, полностью скрывающую ноги, из легкого, отделанного кружевом и лентами полотна
Льняную кофточку на корсет, т. н. corset cover
Подушечку для турнюра, крепившуюся сзади на уровне поясницы
Вторую нижнюю юбку из более плотного полотна, как правило, цвета основной юбки.
Верхнюю одежду — корсаж и верхнюю юбку, либо платье

Просторные женские сорочки в XIX веке кроились из белого льняного или хлопчатобумажного полотна. Их характерными чертами были короткие рукава (часто с буфами), длина до щиколотки, овальная либо прямоугольная горловина. Если поверх сорочки одевалось бальное платье, вырез горловины мог быть очень глубоким. В 1870-х годах женская нижняя рубашка укоротилась и стала более плотно прилегать к телу. К концу века она превратилась в отделанную кружевом и шитьём сорочку очень простого покроя на узких плечиках с разнообразным оформлением горловины — вырез мог быть круглым, прямоугольным или треугольным. Популярными тканями оставались хлопок и лён, реже использовался шёлк. В 1890-х годах появились первые прототипы современного бюстгальтера, которые поддерживали грудь и надевались поверх корсета.



А это уже реклама белья начала ХХ века. Как видите, рюшечек и кружавчиков стало больше — но белье стало проще.

Вы, конечно, можете посмотреть на картинки из американских, немецких и французских журналов мод и каталогов, и сказать "— Так это у них...".

Уже в 1903 году — врач по имени Гош Саро представила новую модель бюстгальтера в Парижской медицинской академии. Эта женщина «разрезала» корсет на две половинки: верхняя часть превратилась в бюстгальтер, а нижняя — в пояс.
Ким вне форума   Ответить с цитированием
Старый 17.07.2012, 11:46     #67
Хромой Ян
амэ рома
 
Аватар для Хромой Ян
 
Регистрация: 07.06.2009
Адрес: мой дом - весь мир, жена - моя гитара
Сообщения: 208
Casino cash: $2503
Репутация: 121 Добавить отзыв для Хромой Ян
Анкета: оборотень
Ориентация: гетеро
Внешний вид: Темная рубашка, черная кожаная курточка. Перчатки. при себе: деньги, сигареты, спички. В голени сапога - метательный нож. В кармашке за ремнем спрятана опасная бритва. На поясе висит кобура с револьвером. другой револьвер спрятан под курточкой в заплечной кобуре. Патроны. Вещь-мешок. В руках неизменная трость в ипостаси зверя: довольно высокий, черный волк
Группа, род занятий: вор и шулер
Стиль игры: mortal
По умолчанию

прислуга


В течение XIX века Франция постепенно теряла статус законодательницы мод для аристократии, в то время как культурное влияние Англии постоянно росло. Иностранцы, побывавшие на Британских островах, обычно бывали поражены благоустроенностью английских домов. В особенности их удивляли английские слуги. Американский литератор Натаниэль Виллис писал: "Приезд в английский дом оказывает на иностранца совершенно магическое воздействие. Здесь вас встречают без всякой суеты, естественной при подобных обстоятельствах в любой другой стране. Слуги молчаливы, почтительны и прекрасно владеют собой... Здесь вы пребываете словно в золотом сне".

Слава английских слуг, гремевшая по всей Европе, была вполне объяснима. Дело в том, что английские слуги так же старательно подражали своим господам, как и их французские коллеги. Для викторианского общества было характерно подчеркнутое уважение к иерархии, и в людской возникла собственная социальная пирамида. Английские слуги были исполнительны и дисциплинированны, потому что старшие слуги следили за младшими, а все вместе следили друг за другом.

В английском богатом доме обычно бывало от нескольких десятков до нескольких сотен слуг. Герцог Вестминстерский и герцог Портлендский, например, держали порядка 300 слуг каждый. Содержание такого штата обходилось очень дорого. Граф Эшбернхэм ежегодно тратил на содержание своих домов £2742, из которых £769 шли на выплату жалования слугам, £200 — на покупку пива для слуг, а £138 — на приобретение ливрей и прочей служебной униформы. Впрочем, стоимость ливрей потом частично возмещалась. После года использования поношенную ливрею обычно продавали перекупщикам, которые торговали с континентом. Шитье и позументы с лакейского плеча с удовольствием покупали небогатые немецкие чиновники, дабы украсить ими свои вицмундиры.

В Англии, как и во Франции, существовал налог на прислугу, и граф Эшбернхэм был вынужден каждый год платить £42 за своих слуг-мужчин и £22 — за служанок. Для сравнения: сельский викарий зарабатывал в год около £150, а фермер — около £130. Слуги получали бесплатное жилье, одежду и питание, а зарабатывали в зависимости от своего статуса. Управляющий поместьем мог получать до £200, столько же мог просить повар-француз, необходимый в любом аристократическом доме. Дворецкий обычно зарабатывал около £60 в год, а прачка или младшая горничная — не более £10. Но социальное неравенство в мире слуг имело более глубокие корни, чем простая разница в доходах.

Весь домашний штат четко делился на две категории. К старшим слугам относились дворецкий, экономка, шеф-повар, камердинер и компаньонка. Статус управляющего был еще выше, но он мало общался с прислугой и занимался в основном общим экономическим руководством поместья. Настоящими правителями мира слуг были дворецкий и экономка. Дворецкий отвечал за винный погреб и руководил слугами-мужчинами. Но главной его задачей, как метко заметила герцогиня Мальборо, было следить за тем, "чтобы каждый знал свое место, включая его самого". Герцогиня писала о своем дворецком: "Его власть над мужской частью прислуги была абсолютной. Ровней ему считались лишь два электрика, к которым по тем временам относились с большим уважением, как к людям науки".

Над женской частью прислуги царила экономка. Впрочем, некоторые из них ухитрялись держать в ежовых рукавицах даже здоровяков-лакеев. В 1854 году один англичанин описывал типичную экономку: "Это женщина средних лет, которая знает свое дело и всегда начеку. Ее бдительность безгранична, как и ее тирания".

Если дворецкий и экономка служили скорее дому, чем человеку, то камердинер всегда был личным слугой одного из джентльменов. Камердинер не только следил за гардеробом и помогал господину одеться. Он везде и всюду сопровождал своего хозяина и обычно бывал в курсе всех его дел. Камердинера называли джентльменом при джентльмене, и для этого были все основания. Этот слуга одевался как джентльмен, носил модную прическу, часто владел иностранными языками и был начитан, чтобы поддерживать светскую беседу, если это было необходимо. Достаточно сказать, что знаменитый Дживс, созданный Пэлемом Вудхаузом, был именно камердинером. Компаньонка была женским аналогом камердинера и прислуживала леди.

Младшие слуги делились на множество категорий, и каждый из них имел свою узкую специализацию. Среди лакеев выделялся старший лакей, которого всегда называли Джеймсом независимо от того, как его назвали при рождении. Он выгуливал любимую собаку хозяина, готовил завтрак и чистил обувь. В некоторых домах Джеймс должен был также оттирать серебряные монеты от грязи, дабы уничтожить возможную инфекцию. Остальные лакеи подчинялись Джеймсу. Были еще грумы, в чьи обязанности входило открывать и закрывать шторы, зажигать свечи и заливать чернила в чернильницу, а также кучера, садовники, привратники, посыльные и прочие узкие специалисты. Служанки тоже делились на несколько категорий. Горничные убирали в комнатах, уборщицы мыли полы, судомойки — посуду и так далее.

Между различными категориями слуг была настоящая пропасть. Старшие слуги даже обедали в особом помещении, отделенном от общей столовой, а о том, чтобы исполнить работу кого-то из младших слуг, не могло быть и речи. Временами служебная специализация английских слуг доходила до полного абсурда. В 1870-х годах молодой американец Ричард Дейна гостил в Англии у графа Спенсера. Однажды ему пришлось наблюдать картину, которая повергла его в шок: граф Спенсер и лорд Брюс вооружились малярными кистями и ведрами с краской, чтобы нанести разметку на поле для игры в теннис. Вокруг было множество слуг, но никто из них даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь джентльменам. Дело было в том, что нанесение разметки было делом разнорабочего, а такового в поместье в тот момент не оказалось. Дейна писал: "Ни садовник, ни лакей, ни камердинеры, ни чистильщики обуви, ни тем более горничные не собирались помогать. Наши хозяева слишком хорошо это знали и потому даже не просили их".

Пожалуй, главным пороком викторианского общества был безграничный и всепроникающий снобизм, а слуги, как всегда и всюду, прилежно копировали своих господ. Многие английские семьи, например, стремясь убедить окружающих в своей состоятельности, нанимали больше слуг, чем могли себе позволить. До нас дошел рассказ служанки Розы Аллен, которая в 1830-х годах устроилась работать в одну такую семью: "Я никогда не видела, чтобы в этом доме хорошо топили камин, и зимой всегда было холодно, а хлеб был таким черствым, что его нужно было макать в воду, прежде чем надкусить". Свечи, разумеется, тоже экономили как могли. Зато эта семья содержала лакея, кучера, повара, гувернантку, горничную и нескольких служанок низших категорий.

Слуги в полной мере усваивали снобизм своих хозяев. Один кучер, например, категорически отказался наниматься к леди, которая сказала, что тому придется уступать дорогу другим экипажам, если так будет безопаснее. Кучер заявил, что привык уступать только каретам принцев крови, и гордо удалился.

Если в богатых домах система, основанная на сложной иерархии слуг, работала как часы, то в домах среднего класса она скорее мешала. Писательница XIX века Мэри Шервуд написала историю о разбогатевшем фермере, который нанял нескольких слуг, но остался крайне недоволен результатом: "Восемь утра, а завтрака нет! По всей кухне развешано мокрое белье! Угольная пыль по всей гостиной! Ничего не лежит на своем месте, и ни одного чистого угла!" Слуги несчастного фермера вели себя так, будто находятся в доме богатого лорда, и брезговали работой, не свойственной их специальности.
Хромой Ян вне форума   Ответить с цитированием
Старый 25.08.2012, 07:34     #68
Ким
Desperate
 
Регистрация: 12.01.2011
Сообщения: 619
Casino cash: $9021
Репутация: 426 Добавить отзыв для Ким
Анкета: человек
Внешний вид: Бледнота и мокрота измученная с зеленоватым нездоровым оттенком. Белая рваная местами рубашка, шейный черный платок, серебряный крестик и бинты на руках, штаны заправлены в высокие ботинки со стальными носами. Ремень, револьвер, Арми Кольт.
Группа, род занятий: боец невидимого фронта
Стиль игры: immortal
По умолчанию



Дурной запах
Лондонские запахи весьма стойки. По словам канадской писательницы конца XIX века Сары Джанетт Данкан, они «всегда более отчетливы в сердце Сити, нежели, скажем, в Кенсингтоне». Далее она говорит, что «это не было что-то одно, обособленное, и это не была смесь частных запахов, поддающихся разграничению. Это был некий отвлеченный запах». Его сравнивали с запахом дождевой воды или металла. Возможно, это дух человеческой деятельности или жадности. Утверждалось, однако, что его происхождение никак не связано с людьми. Когда на город льет дождь, один из самых характерных запахов исходит от «намокшего камня», но от сырости якобы может также усиливаться «ослабевший телесный запах Лондона». Это дух старины — или, точнее, воспрянувшей старины.
В XIV веке в городе пахло весьма разнообразно и многосложно — запекалось мясо, варился клей, изготовлялись пиво и уксус; гнилые овощи конкурировали со свечным салом и конским пометом, и все вместе составляло «насыщенно-приторное облако густого и тяжелого воздуха, которым люди принуждены были дышать». Этот «средневековый запах» ныне, по прошествии стольких лет, нелегко идентифицировать, хотя, возможно, он еще таится в некоторых дверных проемах и проходах, где случайный путник нет-нет да и вдохнет тот же сложный состав. Есть, кроме того, места в других частях света — например, рынки Северной Африки — воздух которых отчасти родствен атмосфере средневекового Лондона.
Каждое столетие пахло по-своему. В XV веке от собачьих конур в Мургейте исходили «великое зловоние и заразный дух»; другим источником недовольства были печи для обжига извести, горевшие в предместьях. С запахом города как такового особенно часто отождествляли запах каменноугольного дыма; по существу это был запах торговли, оказавшийся невыносимым. В XVI веке причиной многих жалоб были литейные, находившиеся в Лотбери. С севера шел запах обжигаемых кирпичей, а в самом Сити близ Патерностер-роу «тошнотворно воняло свечным салом». От рынка Стокс-маркет, расположенного в восточном конце Чипсайда, так сильно несло тухлыми овощами, что молящимся в соседней церкви Сент-Стивен-Уолбрук «делалось дурно». Прихожан лондонских церквей подстерегали, впрочем, и другие обонятельные опасности: так, например, в XVI веке трупные запахи с кладбища у собора Св. Павла не на шутку тревожили Хью Латимера. «Я истинно думаю, что многих церковный двор собора Св. Павла лишил жизни, — сказал он в одной из проповедей, — и основанием для этих слов служит мой собственный опыт, ибо я сам порой, приходя туда утром послушать проповедь, ощущал такой скверный и нездоровый запах, что долго потом не мог оправиться». Эта кладбищенская вонь была одним из самых стойких и трудноискоренимых городских запахов, и с XVI по XIX век жалобы на нее звучали постоянно.
Но пахнут не только мертвые, но и живые. В пьесах XVI и XVII веков — в частности, в шекспировском «Кориолане» — порой слышна реакция на отчетливо ощутимый запах лондонской черни с ее «вонючим дыханием». Юлия Цезаря валит с ног запах грязных тел, которые принадлежат скорее Лондону, нежели Риму. В XVIII веке Джорджа Чейна, автора «Английской болезни», приводят в ужас «облака вонючих выдохов и телесных испарений… которых с избытком хватает, чтобы отравить и заразить воздух на два десятка миль». В документах социальных служб XIX века говорится о дурных запахах в «неблагоустроенных» доходных домах и ночлежках, из-за которых инспекторам становилось дурно.
В городе, живущем трудом и торговлей, один из главных запахов — запах пота от «замасленных кухарок за жаркой работой». Лондон — своего рода парник, где клубится «смешанный дух вонючего табака, потных ног, грязных рубах, выгребных ям, гнилого дыхания и смрадных скелетов». Без сомнения, чувствительный лондонец в безветренный день ощущал присутствие сограждан, даже не видя их. Часто возникает образ тесного, удушающего соприкосновения, напирающей со всех сторон массы нечистых тел с их несвежими выдохами. Здесь — одна из причин того, что приезжие моментально начинали чувствовать себя растворенными в лондонской толпе: вдруг им шибал в нос интимно-тошнотворный запах людской жизни, частью которой становились они сами. В документе XVI века, где говорится, что больные и увечные лежат на улицах Лондона и «их невыносимые муки и горести… смрадом своим наполняют глаза и ноздри горожан», обонятельное начало соединяется со зрительным, создавая образ ужаса, разом одолевающего все наши органы чувств.
Запах этот не имеет возраста. Пройти по узкому, дурно пахнущему проулку, каких немало в нынешнем Лондоне, — значит вновь прогуляться по Фаул-лейн или Стинкинг-элли[79]. Миновать на близком расстоянии немытого бродягу — значит испытать то же ощущение, что и лондонец XVIII века при встрече с простым нищим или «авраамом» (нищим, симулирующим сумасшествие). В запахах своих город соединяет многие прошедшие времена.

Не следует думать, однако, что никто из жителей города не мылся. Мыло существовало уже в XV веке, как и освежающие дыхание леденцы и ароматические мази для тела. Проблема здесь, подобно многим другим проблемам городской жизни, была связана с присутствием «под боком» у зажиточных горожан бедноты, бывшей источником всяческой заразы. В XVII веке на фешенебельные площади новой застройки наплывал смрад близлежащих «вонючих переулков» и «затхлых дворов». Лондонские запахи были великими уравнителями. Подстилки из камыша, покрывавшие полы бедных домов, были пропитаны «слюной, рвотой, остатками пищи, мочой собак и других животных». В таких районах, как Бетнал-грин и Степни, часть этих животных составляли свиньи; на Орчард-стрит в приходе Марилебон было двадцать три дома, в которых обитало семьсот человек и сто свиней, источавших «сильнейшее зловоние». Вопрос о том, где будет запах, а где нет, решали в Лондоне опять-таки деньги. Они, как известно, не пахнут. В финансовой столице мира смердит бедность. В середине XIX века один горожанин после посещения трущоб Эйгар-тауна близ церкви Сент-Панкрас, воздух которых не делали чище ни дождь, ни ветер, написал: «Дождливым утром здешняя вонь может свалить наземь быка».
В том же столетии некоторые другие районы обладали своими особыми запахами. Например, вокруг Тауэр-стрит пахло вином и чаем (в XVIII веке — растительным маслом и сыром), в Шадуэлле — парами близлежащих сахароваренных заводов. От Бермондси несло пивом, дубящими веществами, соленьями и фруктовым запахом от варки джема, а у Темзы Томас Харди, живший в террасе Аделфи, заболевал от запаха ила во время отлива. В Излингтоне в XIX веке пахло конским пометом и жареной рыбой, а район вокруг Флит-стрит и Темпл-бара окутывали «испарения темного стаута». Приезжие отмечали, что «характерным запахом» Сити был запах конюшен, «предваряемый вонью от стоянок кебов». Прогулка от Монумента до Темзы была сопряжена, однако, и с другими обонятельными ощущениями — от «испорченных апельсинов» до «сельди».
Но не все запахи были неприятными. В XVII веке в полночь, когда лондонские пекари растапливали свои печи и когда кухни, где жгли каменный уголь, отдыхали от дневных трудов, «воздух начинает очищаться, и вместе с дымом пекарен, где в дело идут дрова, а не уголь, вокруг распространяется чрезвычайно сельский запах». Некоторые лондонские улицы славились приятностью воздуха; в XVI веке такими местами были Баклерсбери, когда там шла торговля лекарственными травами, и недавно застроенная Пэлл-Мэлл. В 1897 году один приезжий японец сказал, что город пахнет едой, и в то же время неодобрительно отозвался о дыхании лондонских слуг. Французский поэт Малларме утверждал, что Лондону присущи запахи ростбифа и тумана, который «пахнет здесь по-особенному, как ни в одном другом городе». Несколько позже Дж. Б. Пристли вспоминал «жирный дух маленьких харчевен» и запах «дымного осеннего утра… с вокзальным привкусом». Запах транспорта в многообразных формах был свойствен Лондону во все времена. Омнибусы, к примеру, весной пахли луком, зимой — «парафином или эвкалиптом»; летом их запах был попросту «неописуем». От тумана перехватывало горло, «как от хлора». Роуз Маколей вспоминала один проулок близ Хай-стрит в Кенсингтоне, где «пахло вазелином». Лонг-Эйкр источал запах лука, Саутгемптон-роу — антисептики. Лондон XX века был полон всевозможных запахов — от шоколадного вдоль Хаммерсмит-роуд до химического на Крисп-стрит в Ист-энде и близ моста, окрещенного «Вонючим».
Былые запахи остались живы — как, например, запахи реки и пабов, — и целые городские районы сохранили свою особую, отличимую атмосферу. В одном описании Ист-энда, датируемом концом 1960-х годов, отмечается «убийственный запах рыбы» и «вареной капусты» в сочетании с «затхлым застойным духом старого дерева и крошащихся кирпичей»; сходная характеристика этого же района была дана в 1883 году — почти столетием раньше — в книге «Горький плач обездоленных Лондона»: здесь царят «вонь тухлой рыбы и гнилых овощей», а также запах «сохнущих спичечных коробков», оставшийся в XIX веке.
В XX столетии, однако, главным и повсеместным стал запах бензиновой гари от автомобилей и автобусов. «Воздух заражен их дыханием — писал в 1905 году Уильям Дин Хоуэлле, — и для нынешней „цивилизации“ эта вонь стала одной из самых характерных». В числе других навязчивых запахов — те, что исходят от собачьего помета на тротуарах и от ресторанчиков с жирной «быстрой едой». Еще — приглушенно-едкий запах метро, который также является запахом лондонской пыли и паленого лондонского волоса. Куда хуже, конечно, цепкий запах утреннего подземного часа пик, когда от полновесных выдохов толпы на задней стенке горла, кажется, осаждается что-то металлическое. Это и человеческая, и нечеловеческая субстанция, как и сам лондонский запах.




Ты меня возбуждаешь
Секс ассоциировался в городе прежде всего с грязью и болезнью, а если не с ними — то с куплей-продажей. Связь видна даже в самом языке: hard-core как эпитет применяется обычно к порнографии и означает «грубая, махровая», но первоначальное лондонское значение этого словосочетания — «мусор в виде щебня и кирпичного лома», который использовался при строительстве дорог и зданий. А где мусор — там и смерть. Печально знаменитые окрестности Хеймаркета, где вовсю промышляли проститутки, являли взору «марш мертвецов. Это поистине зачумленное место».
С самых ранних дней лондонской истории в городе бурлила сексуальная жизнь. На Коулмен-стрит археологи обнаружили фаллос римского периода и архитрав с изображением трех проституток (позднее, по иронии судьбы, эта улица была прибежищем лоллардов[80] и пуритан). На месте теперешних Грейсчерч-стрит и Леденхолл-стрит, вблизи древнеримского храма, происходили эротические празднества, посвященные Сатурну или Приапу, а подле амфитеатра, располагавшегося там, где ныне стоит Гилдхолл, вполне возможно, была палестра — место для прогулок, где не было недостатка в продажных юношах и девицах. С разрешения римских властей к услугам горожан были бордели и «форниксы» — сводчатые помещения с «грязными закутками», предназначенными для блуда. Э. Дж. Берфорд в информативной книге «Лондон: многогрешный град» пишет, что на некоторых перекрестках были воздвигнуты гермы — «невысокие каменные столбы, изображавшие бога Гермеса» с позбужденным половым членом, у которого «крайняя плоть была выкрашена в ярко-красный цвет».
Все эти бордели и форниксы означают, что секс в самом торговом из городов уже стал предметом торга. В периоды датского и саксонского завоеваний молодые женщины покупались и продавались, как любой другой товар. «Дозволяется мужчине взять девицу в обмен на скот, — гласит один из саксонских правовых документов, — и сделка будет действительна, если совершена без обмана». А вот строчка из детского стишка, появившегося тысячу лет спустя — в XVIII веке: «В город Лондон я поехал и купил себе жену». Даже в XIX веке, по-видимому, существовали тайные рынки, где женщин продавали с аукционов, и проститутка конца XX века обычным своим вопросом «Do you want any business?» («Сговоримся насчет дела?») подчеркивает именно деловую, финансовую сторону совокупления. Так коммерческий дух Лондона накладывает отпечаток на похоть горожан. Лондон предназначен для купли-продажи. Но беднякам продавать нечего, и, раз так, они выставляют на рынок свои тела. Сексуальное вожделение может поэтому без помех бродить по всем улочкам города. Лондон неизменно отдавал щедрую дань тайному разврату.
Средневековые хронисты, обличавшие лондонское пьянство и всяческую греховность, обрушивались, помимо прочего, на городских насильников, распутников, проституток и содомитов. Из XII века до нас дошло упоминание о Бордхоу — районе публичных домов в приходе Сент-Мэри-Коулчерч. В XIII веке и, возможно, намного раньше существовала улица Гроупкантлейн, протянувшаяся по двум приходам — Сент-Панкрас и Сент-Мэри-Коулчерч (в 1276 году она упоминается в написании Groppecountelane, в 1279 году — Gropecontelane). Смысл понятен из названия (grope — искать, нащупывать; cunt — женский половой орган). К тому же периоду относится упоминание о Лав-лейн («Любовной улочке»), где «обыкновенно забавлялись молодые парочки», и о Мейд-лейн («Девичьей улочке»), «получившей такое название из-за здешнего распутства».
Близ Смитфилда располагался переулок Кок-лейн, «отведенный», как было сказано в 1241 году, для плотских утех. В определенном смысле он стал первым переулком красных фонарей, специфически знаменитым своими многочисленными проститутками. «С наступлением ночи они выходят из своих жилищ… убежищами, где они принимают кавалеров, служат им убогие таверны». Это описание годится для любого столетия — от XIII до XIX, что лишний раз подчеркивает способность иных небольших участков сохранять верность одному роду деятельности, сколь сильно ни менялся бы обступающий их город. В этом переулке обитали типичные лондонские персонажи — такие, как миссис Марта Кинг, «низенькая толстушка, которая прошлой зимой ходила в бархатном платье и нижней юбке», миссис Элизабет Браун, «которая с пятнадцати лет торгует девочками, — женщина скромная и приятная в общении, пока не опорожнит третью бутылку», и миссис Сара Фармер, «рослая могучая баба, наружно и нравом нимало не привлекательная». Ленгленд в «Видении о Петре Пахаре» (ок. 1362) обессмертил «Кларис из Кок-лейн и клирика из церкви».
К XIV веку относятся сведения о судебных процессах против проституток, куртизанок, сводников и содержателей публичных домов. В июне 1338 года Уильям де Долтон был арестован за то, что «содержал скверный дом, где замужние женщины забавлялись с любовниками»; в следующем месяце Роберт де Стратфорд был предан суду за сводничество.
В 1339 году Гилберта ле Стренгмейкера, жившего на Флит-стрит, судили за то, что он «завел у себя нехороший дом с проститутками и содомитами»; на том же судебном заседании разбиралось дело двух куртизанок — «Агнес и Джулианы с Холборна», которых обвиняли опять-таки в потворстве содомскому греху. Выходит, в средневековом Лондоне пышным цветом цвел гомосексуализм, сросшийся с миром публичных домов и сводников. Можно было бы говорить о «подполье», не будь эти дела общеизвестными и повсеместными.
Судебным преследованиям подверглись содержатели борделей в уордах Олдерсгейт, Тауэр, Биллингсгейт, Бридж (там одна из проституток звалась Кларис ла Клаттерболлок[81]), Брод-стрит, Олдгейт, Фаррингдон и так далее. Многие из наказанных за пособничество разврату приехали в Лондон издалека, откуда следует, что молва о столичном распутстве и связанных с ним возможностях наживы распространилась по всей стране. Лондон издавна был средоточием английской греховности. Великая средневековая хроника, известная под названием «Брут», упоминает о «дамах… кои носят лисьи хвосты, пришитые изнутри так, чтобы закрывали им задние места», а в другой хронике говорится о женщинах, которые ходят, «заголив грудь и живот». Закон запрещал продажным женщинам одеваться так же, как «благородные дамы и девицы королевства»; им следовало носить полосатую одежду, бывшую знаком их профессии, и косвенно это свидетельствует о терпимости, проявляемой средневековым католическим Лондоном: проституция не запрещалась и не изгонялась из города.
Во времена позднего Средневековья разврата в Лондоне было, может быть, больше, чем в любой период XIX или XX веков, — и уж во всяком случае он проявлялся куда откровенней; он достиг таких размеров, что городские власти встрепенулись и в 1483 году выпустили воззвание, обличавшее «зловонный и ужасный грех распутства… который возрастает день ото дня и коему ныне предаются более, чем в былые времена, а средства для оного греха доставляют продажные, праздные и беспутные женщины, бродящие по городу во все дни». Последовали попытки убрать «беспутных» с наиболее респектабельных улиц, сосредоточить их за городскими стенами — в Смитфилде и Саутуорке. Саутуоркские бордели на Банксайде к югу от Темзы, однако, то и дело подвергались атакам властей, действовавших то ли по прихоти, то ли в приступах паники, и продажные женщины предпочитали такие районы, как Сент-Джайлс, Шордич (где их можно встретить и сейчас) и Аве-Мария-элли близ собора Св. Павла. В других местах города они предлагали свои услуги в публичных домах типа «Гарри» на Чипсайде и «Колокол» на Грейсчерч-стриг. Кстати, словечко stew (публичный дом) этимологически связано не со stew, понимаемым как тушеное мясо или горячая мясная похлебка, а со старофранцузским estuier (помещать в чехол, в замкнутое пространство или в рыбный садок). Новый смысл с упором на стиснутый, воспаленный жар, на разгоряченность был усилен возникновением сифилиса, который в XVI веке стал источником гнева моралистов и зубоскальства сатириков.
Но сексуальная жизнь в городе продолжалась без оглядки на моралистов, и приезжие отмечали непринужденную близость отношений между полами. В XVI веке один венецианец писал: «Молодые женщины в немалом числе собираются за Мургейтом позабавиться с юношами, с которыми они даже не знакомы… Поцелуям нет конца». В подобных играх, судя по всему, участвовали и замужние особы, и в начале XVII века на берегу Темзы был воздвигнут высокий флагшток, «на коем вывешены всевозможные рога в честь рогоносных мужей Англии… и англичане потешаются там друг с другом вовсю — проходя, приветствуют один другого и всех вокруг снятием шляпы». В те же годы большой популярностью пользовался бродсайд под названием «История замужней женщины».
Повсеместное присутствие продажных женщин приводило, среди прочего, к тому, что их называли на десятки разных ладов[82]. Знаменитая сводня, мадам Крессуэлл из Кларкенуэлла, изображена на нескольких живописных портретах и гравюрах; в ее заведении имелись «красавицы на любой вкус — от угольной присоски-чернавки до ненасытной златовласки, от сонной томной улитки до горячей наездницы», — и она поддерживала связь с агентами по всей Англии, которые выискивали для нее юных и привлекательных. Она была одной из многих известных лондонских бандерш. В первом варианте цикла гравюр «Путь проститутки» Хогарт изобразил Мамашу Нидем, владевшую знаменитым борделем на Парк-плейс. Но ее забили до смерти у позорного столба, и поэтому Хогарту пришлось заменить ее Мамашей Бентли, которая снискала в Лондоне не меньшую славу. Эти Мамаши воистину воплощали в себе материнское начало в городе похоти.
А что касается дочерей (и сыновей) — они зачастую были очень юны. «Через каждые десять шагов, — писал один немецкий путешественник, — к тебе пристают, причем даже дети лет по двенадцати, и таким недвусмысленным образом, что можно не спрашивать, что им от тебя нужно. Они льнут к тебе пиявками… Нередко хватают таким способом, о котором я дам наилучшее понятие, не сказав более ничего».
Представление об уличной жизни в 1762 году и о тогдашних сексуальных услугах дает дневник Босуэлла. Вечером 25 ноября, в четверг, он присмотрел девицу на Стрэнде и «пошел с ней во двор с намерением насладиться ею в броне [т. е. в презервативе]. Но у нее не нашлось… я поразил ее величиной, и она сказала, что, если бы я лишил кого невинности, девица криком бы кричала от боли». Ночью 31 марта следующего года «я отправился в Гайд-парк, подцепил там первую шлюху, какую встретил, и без лишних слов совокупился с нею в чехле, ничего не опасаясь. Она была тоща и уродлива, изо рта у нее несло спиртным. Я даже имени ее не спросил. Когда я кончил, она, скользнув, исчезла». 13 апреля «я отвел во двор маленькую девочку — но сила мне изменила». При всей своей склонности к морализаторству задним числом Босуэлл не придает тому обстоятельству, что она «маленькая девочка», никакого значения, и это показывает, что на улицах Лондона подобных ей было множество.
Когда Томас Де Куинси познакомился с одной из них, звавшейся Энн, они провели вместе немало ночей, бродя «по Оксфорд-стрит взад и вперед»; однако «она до того была робка и удручена, что сразу становилось ясно: печаль прочно завладела ее юным сердцем». Они расстались, условившись о скорой встрече на углу Титчфилд-стрит, и больше он ее не видел. Тщетно он высматривал Энн в лондонской толпе среди тысяч девичьих лиц; он гневно обращался к Оксфорд-стрит: «О жестокосердая мачеха — ты, что слушаешь вздохи сирот и пьешь детские слезы». Подобное сочувствие к страданиям юных проституток трудно, если вообще возможно, встретить в документах XVIII века, включая дневник Босуэлла. Через месяц после того, как он «отвел во двор маленькую девочку», он сговорился с уличной женщиной, «отправился с нею на Вестминстерский мост и на благородном сем сооружении, облеченный в броню, вступил в жаркую схватку». На жаргоне эпохи произошедшее, видимо, следовало назвать «за три пенса встоячку». «Каприз, которому я повиновался, совершая это над током Темзы, возбудил меня необычайно».
Для Босуэлла она была всего-навсего «потаскухой», грязной по определению, и потому, воспользовавшись ею и заподозрив, что она заразна, он принялся угрожать ей. Как большинство его современников, Босуэлл испытывал ужас перед венерической болезнью. Джон Гей в своей лондонской панораме предостерегает от тех, кто,
От фонаря шныряя к фонарю,
Сулит постыдный, тягостный недуг,
Расплату горькую за сладкий миг
И нескончаемых страданий гнет.

Страдания эти испытал, в частности, Казанова, заразившийся гонореей от проститутки в таверне «Каноник».
До этого Казанова посетил другой бордель — в таверне «Звезда», — где заказал отдельную комнату. Он вступил в беседу с «серьезным и представительным хозяином» (хорошее наблюдение: такой вид напускали на себя многие содержатели лондонских борделей), после чего забраковал одну за другой всех женщин, которые к нему являлись. «Дайте ей шиллинг для привратников и гоните ее прочь, — сказал ему хозяин после первого отказа. — Мы в Лондоне не утруждаемся церемониями».
Не утруждалась ими и проститутка, которая пристала на Стрэнде к Сэмюэлу Джонсону. «Нет-нет, девочка моя, — тихо проговорил он, — Так не годится». Девица подобного же сорта, сообщив, что она «в городе новенькая совсем», подошла к Ричарду Стилу возле аркады в здании рынка Ковент-гарден. Она спросила его, «как насчет стаканчика винца», но под сумрачными сводами рынка он увидел на ее лице «печать голода и холода; глаза у нее были ищущие и тусклые, платье крикливое и легкое, черты лица тонкие и детские. Странная эта встреча пробудила во мне сильную сердечную боль, и, чтобы меня не увидели с этой женщиной, я отошел».
Стрэнд и Ковент-гарден, как и окрестные переулки, были общеизвестными местами сексуальных развлечений. Там в XVIII веке в некоторых питейных заведениях выступали исполнительницы «поз», что было тогдашней формой стриптиза; действовали «дома удовольствия», специализировавшиеся на порке, и «молли-хаусы» для гомосексуалистов. В «Лондон джорнал» за май 1726 года говорится о двадцати «содомитских клубах» (в их число, видимо, входит общественная уборная близ Линкольнс-инн), «где они заключают гнусные сделки, после чего удаляются в темные углы совершать свои отвратительные мерзости». Излюбленными местами встреч гомосексуалистов были такие заведения, как «Мамаша Клап» на Холборне и «Толбот-инн» на Стрэнде, а близ Олд-Бейли действовал бордель с юношами, где «мужчины обычно называли друг друга „мадам“ или „миледи“». «Подкова» на Бич-лейн и «Фонтан» на Стрэнде были в XVIII веке эквивалентами нынешних «гей-пабов», а окрестности Королевской биржи славились возможностью фланирования и поиска гомосексуальных партнеров; как гласил стишок того времени, «ныне торг содомиты на Бирже ведут». Такую же репутацию имели переулки Поупс-Хед-элли и Суитингс-элли; хозяин полутаверны-полуборделя на Камомайл-стрит (camomile — ромашка) был известен как «Графиня Ромашка». Что касается «Мамаши Клап», у нее в каждой комнате стояла кровать, «принимавшая в ночь по тридцать-сорок гостей, а то и больше, особенно воскресными ночами». В борделе на Бич-стрит собирались мужчины, которые «развлекались, плясали, пели похабные песни». Радости эти имели, однако, и теневую сторону. Когда блюстители порядка накрыли один «клуб», члены которого называли себя buggerantoes (от bugger — гомосексуалист), несколько человек из арестованных покончили с собой, в том числе торговец шелком и бархатом, торговец мануфактурой и капеллан. Нередки были случаи шантажа, так что наслаждение шло в Лондоне рука об руку с опасностью. Тем не менее этот город оставался гомосексуальным центром, где «избранные» могли тайно и анонимно следовать своим склонностям. И в любом случае лондонские присяжные славились нежеланием признавать людей виновными в содомии, каравшейся смертной казнью; обычным вердиктом было «покушение» на содомию, за которое присуждали либо к штрафу, либо к недолгому тюремному заключению, либо к позорному столбу. Для лондонцев характерна терпимость в отношении сексуальных проступков. Да и как может быть иначе в городе, жителям которого всегда доступны любые разновидности порока и сумасбродства?

В Лондоне XIX века, вопреки расхожему представлению о царившей в «викторианскую эпоху» добропорядочной семейственности, сексуальная жизнь была не менее разнузданной, чем в предыдущем столетии. В 1840 году Флора Тристан писала в «Лондонском дневнике»: «В Лондоне все классы поражены глубокой порчей. Порок здесь приходит к людям сызмальства». Ее потрясла «оргия» в таверне, где английские аристократы и парламентарии до рассвета гуляли с пьяными бабенками. Генри Мейхью, приглядывавшийся к совершенно иным слоям общества, сказал о лондонских уличных детях, что «их самой характерной чертой… является необычайная распущенность». Наблюдения привели его к выводу, что половая зрелость наступает гораздо раньше, чем многие думают; он, однако, уклонился от описания «всех мерзких и грязных подробностей». Даже в тех частях города, где обитал более добропорядочный трудовой люд, тринадцати-четырнадцатилетние сплошь и рядом сожительствовали и плодились без особых брачных обрядов; в Бетнал-грин, к примеру, была церковь, где совершались «браки на манер кокни» и где «тебя могли оженить за семь пенсов, если тебе исполнилось четырнадцать». Один ист-эндский младший священник вспоминал рождественское утро, когда он «сочетал браком богохульствующих юнцов и девиц… сущая насмешка». Половая распущенность сопровождается здесь широко распространенным равнодушием к религии или атеизмом, что является еще одной характерной чертой лондонской жизни.
Однако главным, что тревожило наблюдателей жизни города в XIX веке, были масштабы проституции и ее характер. Исследования, проведенные и опубликованные Мейхью, Бутом, Эктоном и другими, создают впечатление некой одержимости этой темой. Выходили книги под такими заглавиями, как «Проституция в Лондоне» или, более пространно, «Проституция в нравственном, социальном и санитарном аспектах». Там можно было найти таблицы и статистику, показывающие, где проститутки жили, где проводили время и где их посещали клиенты, с разделами и подразделами: «Хорошо одетые, живущие в борделях», «Хорошо одетые, живущие на частных квартирах», «В трущобных районах», «Дома знакомств», «Дома с комнатами для услуг». Подробно разбирались «душевные склонности и характер мышления», «способы проведения досуга», «нравственные изъяны» (слабость к спиртному) и «положительные качества» (симпатия к себе подобным). В викторианскую эпоху проституция была, кажется, едва ли не основным предметом внимания социальных реформаторов, трудившихся параллельно с теми, кто занимался улучшением санитарных условий и жилищным строительством; и те, и другие были озабочены тысячелетним наследием бесконтрольного городского житья и старались навести чистоту во всех отношениях.
Между сексом и болезнью проводилась четкая, недвусмысленная связь. Уильям Эктон писал в книге «Проституция в Лондоне», что эти «нарумяненные и набеленные создания с крашеными губами и бровями, с накладными волосами, облюбовавшие Лангем-плейс, отдельные участки Нью-роуд, Квадрант… Сити-роуд и окрестности театра „Лицеум“», по обследовании, как правило, оказывались «носительницами сифилиса». Не обошлось и без характерной «мусорной» метафоры: «Как груда отбросов неизбежно начинает гнить — так точно и скопище развратных женщин». Проститутка превращается в символ заразы — как нравственной, так и физической. В 1830-е годы утверждалось, что из восьмидесяти тысяч лондонских проституток в год умирает восемь тысяч. Ежегодно в больницах Лондона фиксировалось по 2700 случаев сифилиса «у детей от одиннадцати до шестнадцати лет». Реальное число продажных женщин было предметом бесконечных спекуляций и домыслов — семьдесят, восемьдесят, девяносто тысяч и более, и в середине XIX века было подсчитано, что «в одном лишь Лондоне на этот порок тратится 8 000 000 фунтов стерлингов в год». Проституция, таким образом, превращается в символ как коммерческой ненасытности Лондона, так и опасностей, связанных с головокружительным ростом самого города и его пороков.
Упадок цивилизации в самом центре Лондона мог принимать весьма разнообразные формы. Некоторые из этих форм описаны в книге Райана «Проституция в Лондоне», вышедшей в 1839 году. «Мария Скоггинс, пятнадцати лет, работала корсетницей. Вечером, когда она возвращалась к отцу, ее завлекли в публичный дом, который содержала Розетта Дэвис, она же Абрахамс, и отправили на панель». Другая пятнадцатилетняя девушка «была фактически продана мачехой содержателю одного из домов в восточной части Лондона». Доверчивые дети обоего пола становились товаром. Все тринадцать дочерей пожилой Лии Дэвис были «либо проститутками, либо содержательницами борделей». Метафора юности, приносимой в жертву, приводит на ум варварские ритуалы у алтарей Трои и Гоморры, а образ девушки, которую «бросают», «завлекают», «отправляют» на панель, рождает представление о мрачном городе-лабиринте, мгновенно чующем невинность и убивающем ее. Трех пятнадцатилетних девушек послали охотиться сразу за целой группой юнцов, «чтобы плата составила круглую сумму»; «заведение, куда они пришли, развернуло перед ними сцену дикого разврата… В этих домах находили пристанище воры, бродяги, нищие и прочий сброд… было хорошо известно, что там постоянно творятся самые что ни на есть дьявольские дела… в плотной гуще ничего не подозревающего населения… Мужчины, женщины и дети всех возрастов собирались там с самыми низменными и гнусными целями… распространяя вокруг нравственные миазмы». Все это воспринималось как мрак некой языческой ночи, сгустившийся не на окраине и не в каких-то четко выделенных злачных местах, а в сердце столицы.

Но если одним из образов, связанных с лондонской проституткой, был образ болезни и заразы, в котором яркое воплощение получали тревоги и страхи, провоцируемые самим городом, то другим был образ изоляции и отчуждения. Рассказ Де Куинси об Энн, дочери жестокосердой Оксфорд-стрит, принадлежит к числу первых примеров того городского взгляда, что усматривает в беде юной проститутки самую суть лондонской жизни; Энн пала жертвой всех безжалостных коммерческих сил города, как и его глубинного безразличия, его забывчивости.
Достоевский, бродя по Хеймаркету, «заметил матерей, которые приводят на промысел своих малолетних дочерей». Он «увидал одну девочку, лет шести, не более, всю в лохмотьях, грязную, босую, испитую и избитую: просвечивавшее сквозь лохмотья тело ее было в синяках… На нее никто не обращал внимания». Таков образ лондонского страдания среди спешащей мимо толпы, которой точно так же нет дела до покрытого синяками ребенка, как до искалеченного бездомного пса. Что поразило Достоевского, навидавшегося сцен ужаса и безнадежности у себя на родине, — «она шла с видом такого горя, такого безвыходного отчаяния на лице… Она все качала своей всклоченной головой из стороны в сторону, точно рассуждая о чем-то, раздвигала врозь свои маленькие руки, жестикулируя ими, и потом вдруг всплескивала их вместе и прижимала к своей голенькой груди». Вот они, лондонские виды, лондонские картины. В другую ночь женщина, вся одетая в черное, торопливо сунула ему в руку маленькую бумажку. Он посмотрел и увидел евангельскую цитату: «Я есмь воскресение и жизнь…» Но можно ли уверовать в заповеди Нового Завета, видя боль и одиночество шестилетней девочки? Описывая Лондон как языческое царство, Достоевский, помимо прочего, делает это потому, что человеку, живущему среди такого страдания, очень трудно поверить в бога, который позволяет подобным городам процветать.

Возможно, однако, подлинные боги Лондона имеют иную природу. Установленный в 1893 году на площади Пиккадилли-серкус скульптурный мемориал Шафтсбери («Эрот») расположился в двух шагах от Хеймаркета с его недоброй славой, куда матери приводили своих юных дочерей на продажу. «Эрот» стал первой алюминиевой статуей, и этот сплав нового материала с извечной страстью символизирует для нас желание, древнее и молодое, как сам город. Люди неизменно ощущали влекущую силу «Эрота». В романе Сэма Селвона «Одинокие лондонцы», написанном в XX веке, один из героев — тринидадец — говорит, что «круглая эта площадь тянет к себе магнитом, там живая жизнь, все начала мировые и все концы».
На протяжении всего XX века площадь Пиккадилли-серкус была местом ночных эротических встреч, притягательным для молодых любителей приключений. Тут, кажется, сходятся все пути, тут смешение всего и вся, здешняя атмосфера безлична и в то же время заряжена энергией. Возможно, именно поэтому сюда вот уже много десятилетий приходят проститутки и охотники до быстрых знакомств — мужчины и женщины. Из районов Лондона этот всегда в наибольшей мере ассоциировался с необременительным сексом. «У них были свои излюбленные места, — писал в начале XX века о проститутках Теодор Драйзер, — и главное из них — Пиккадилли». Ему вторит множество авторов — как романистов, так и социологов. Вообще от статуи Эрота исходит некая странная сила. Но город и сам с его бесконечной чередой новых и новых улиц и человеческих лиц, с его возможностью бесчисленных встреч и расставаний являет образ обобщенного, неразборчивого желания. Сама странность и чуждость Лондона, во многих частях своих неведомого даже исконным горожанам, таит возможность внезапных, случайных встреч. Одиночество — характерный признак городского бытия — делает человека авантюристом, ищущим мимолетной близости; оно также отличает хищника. Безымянность, безличность лондонской жизни сама по себе провоцирует похоть, которую здесь, в отличие от более узких сообществ, можно удовлетворить, ничем себя не сдерживая. Так необъятность Лондона подогревает фантазию и поощряет необузданные желания.
Вот почему сексуальное поведение лондонцев много веков остается одинаковым — все та же ненасытная плотоядность. Ныне в городе есть и стриптиз-бары, и клубы, где показывают эротические танцы; имеется множество пабов и ночных клубов, где будут исполнены сколь угодно извращенные требования. Определенные улицы известны обилием проституток, определенные парки — возможностью найти партнера на одну ночь. Целые лондонские районы ночью меняют облик, так что город предстает неким неистощимым источником все новых реальностей, все нового опыта. Лондон сам соблазнителен, сам сексуален — того и гляди обнажит заветное местечко, завлечет, заманит. Вот за этот угол свернешь, вот этим переулком пройдешь, и… поди знай, что приключится. Стены телефонных будок исписаны предложениями садистских или транссексуальных платных услуг, причем пишущий иной раз подчеркивает, что «только приехал» или «в Лондоне недавно». Это приводит на память проститутку XVIII века в Ковент-гардене, «в городе новенькую совсем». Но разве может что-нибудь быть «новеньким» в Лондоне, где юные, как встарь, предлагают свои тела на продажу?

Последний раз редактировалось Ким, 25.08.2012 в 07:51.
Ким вне форума   Ответить с цитированием
Старый 25.08.2012, 20:46     #69
Ким
Desperate
 
Регистрация: 12.01.2011
Сообщения: 619
Casino cash: $9021
Репутация: 426 Добавить отзыв для Ким
Анкета: человек
Внешний вид: Бледнота и мокрота измученная с зеленоватым нездоровым оттенком. Белая рваная местами рубашка, шейный черный платок, серебряный крестик и бинты на руках, штаны заправлены в высокие ботинки со стальными носами. Ремень, револьвер, Арми Кольт.
Группа, род занятий: боец невидимого фронта
Стиль игры: immortal
По умолчанию


Урок кулинарии
Одна из самых приятных версий происхождения слова «кокни» возводит его к латинскому coquina (стряпня). На Лондон в свое время смотрели как на громадную кухню и как на «место изобилия и доброй пищи». Так Лондон был отождествлен с Кокейном — сказочной страной всеобщего благополучия.
За один лишь 1725 год здесь было съедено «60 000 телят, 70 000 овец и ягнят, 187 000 свиней, 52 000 молочных поросят», а также «14 750 000 макрелей… 16 366 000 фунтов сыра». Великий лондонский пожар начался в Пудинговом переулке (Пудинг-лейн) и окончился на Пирожном углу (Пай-корнер), где и поныне стоит позолоченная скульптура, изображающая упитанного мальчика; в прошлом здесь висела табличка с надписью: «Сей отрок установлен в память о недавнем пожаре Лондона, причиной коему был грех обжорства, 1666».
Пирожный угол в старину славился харчевнями, а из блюд — в особенности свининой. Шадуэлл пишет о «кусках туш, разделанных на Пирожном углу перемазанными жиром поварами»; Бен Джонсон описывает «трапезу» голодного человека, нюхающего пар здешней стряпни. Пар от мясных блюд поднимался всего в нескольких шагах от Смитфилда, где некогда дымилось поджариваемое на кострах мясо страдальцев. В XXI веке ресторан, находящийся подле Смитфилда, предлагает посетителям, в частности, селезенку и рубец, поросячью голову и телячье сердце.


В Музее Лондона реконструирована кухня II века н. э.; мы видим большой очаг, на котором готовились говядина, свинина и оленина, куры, утки и гуси. Дичь в близлежащих лесах водилась в таком изобилии, что для любителя мясной пищи Лондон был настоящей землей обетованной. Он остается таковым и по сей день.
В ходе глубоких раскопок Лондона римского периода, проведенных в последние годы, были обнаружены устричные раковины, вишневые и сливовые косточки, остатки чечевицы и огурцов, гороха и грецких орехов. На амфоре, извлеченной из земли в Саутуорке, можно прочесть «рекламный» текст: «Луций Теттий Африкан поставляет изысканнейший рыбный соус из Антиполиса».
В саксонский период рацион лондонца был менее экзотичен. В эпоху «полуденного мяса» и «вечернего мяса», помимо этого главного компонента блюд, в пищу употреблялись лук-порей, обычный лук, чеснок, репа и редис. Бык стоил шесть шиллингов, свинья — шиллинг; согласно данным, относящимся к несколько более позднему времени, в Лондон в больших количествах поставлялись угри. На Темзе по меньшей мере с XI века был целый ряд промыслов, где вылавливалась эта порода рыб. Этим же столетием датируются сливовые и вишневые косточки, обнаруженные в ходе раскопок под церковью Сент-Панкрас.
На протяжении всей истории Лондона одним из важнейших продуктов был хлеб. В XIII веке было издано много распоряжений, регулирующих работу городских пекарей, которые подразделялись на тех, что пекли белый хлеб, и тех, что специализировались на tourte (круглых лепешках). Мягкий французский хлеб назывался pouffe, белый хлеб — высококачественный, но достаточно широко распространенный — simnel или wastel, черный хлеб — bis, хлеб низшего сорта — tourte. Пекарни располагались главным образом на востоке города — в Стратфорде, — и их продукция развозилась по городским лавкам и лоткам на длинных фурах. Воистину хлеб был основой жизни. К примеру, прямым следствием его нехватки в 1258 году было то, что «пятнадцать тысяч беднейших людей умерло с голоду». Хотя из Германии прибыли суда с заграничным зерном и некоторые знатные лондонцы раздавали голодающим хлеб бесплатно, «неисчислимое множество людей погибло, и тела их, опухшие от голода, лежали повсюду». Постоянный лондонский контраст между нуждой и изобилием мог проявляться и так. В том же XIII веке, однако, в более благополучные годы рацион горожанина включал в себя говядину, баранину и свинину, а также мясо миног, дельфинов и осетров. Овощи не пользовались особым спросом, но «капустный суп» считался деликатесом. Лондонцы также изобрели составное мясное блюдо из свинины и птицы. Из книги по домоводству конца XIII столетия мы узнаём, что в постные дни к услугам горожан были «сельдь, угри, миноги, лососина», а в скоромные дни — «свинина, баранина, говядина, домашняя птица, голуби и жаворонки», а также «яйца, шафран и специи».
О питании в XIV веке мы не имеем столь подробных сведений, однако Стоу пишет, что 1392 и 1393 годы были годами лишений, когда бедноте приходилось довольствоваться «яблоками и орехами». Впрочем, трудно сказать, питалась ли беднота хорошо даже в изобильные годы. Средний дневной заработок лондонского рабочего-поденщика составлял шесть пенсов, тогда как пирог с каплуном стоил восемь пенсов, а пирог с курицей — пять. Жареного гуся можно было купить за семь пенсов, десяток вьюрков — за пенс. Десяток вареных яиц тоже стоил один пенс, свиная нога — три пенса. Устрицы и прочие моллюски были дешевы, как и дрозды и жаворонки. Питание, таким образом, представляется диковинно смешанным; дополняли дневной рацион такие деликатесы, как «миндальная каша… похлебка из брюхоногих моллюсков… рыбное бланманже… каша из свинины… поросята в соусе». В «Кентерберийских рассказах» Чосера, созданных между 1387 и 1400 годами, выведен Повар, обязанный «варить цыпленка и мозговые кости… готовить суп и хорошенько печь пирог». Суп (mortrewe) включал в себя такие ингредиенты, как рыба, свинина, курятина, яйца, хлеб, перец и эль. Мы можем также представить себе торопливого лондонца, который покупает на оживленной улице у лоточника жареного жаворонка или дрозда, съедает его на ходу, бросает объедки в сторону и, возможно, ковыряет потом в зубах косточкой.
В XV веке главная пища — по-прежнему мясная: «лебедь, жареный каплун… оленина в похлебке, крольчатина, куропатка, жареный петух»; на десерт ели очень сладкие составные блюда — например, leche Lombarde. Это был «род желе: сливки, желатин, сахар, миндаль, соль, яйца, изюм, финики, перец и специи». Специи в изрядном количестве входили едва ли не во все блюда; особенным спросом пользовались пряные травы, с которыми подавалось мясо. Автора «Лондона-разорителя» осаждают ньюгейтские торговцы: «…Кричит: бараньи ножки с пылу, с жару, / Другой кричит: макрель». А на Истчипе «один кричит: баранина на ребрах, / И многие: пирог, пирог». Из трав, по свидетельству «мастера Айона-Садовника», в кухнях и монастырских садах XV века популярны были шалфей, звездчатка, буричник, розмарин, фенхель и тимьян. Кроме того, в ход шли «чеснок, лук обычный и лук-порей», что говорит об отсутствии большого интереса к зелени.
О перемене в рационе свидетельствует Харрисон, хроникер эпохи Тюдоров; он пишет, что «в старые дни», то есть в XIII веке, в пищу в большом количестве шли зелень и овощи, а в XIV и XV столетиях их стали есть меньше. Однако «в мое время их не только начали вновь потреблять бедные простолюдины — я разумею дыни, тыквы, горлянки, огурцы, редис… морковь, мозговой горох, репу и все виды салатных трав, — но в них стали также видеть лакомую пищу разборчивые купцы и знать». Тем не менее во времена коммерческого успеха и изобилия лондонцам для под держания телесной и душевной бодрости требуется изрядное количество мяса. Возможно, этим объясняется внимание, уделяемое в хрониках того времени разнообразным пирам, выявляющим мощь и богатство города. Рассказывая об одном из таких празднеств, Стоу пишет, что «описывать все приготовления, касающиеся рыбных, мясных и прочих блюд, потребленных на этом пиру, было бы скучным делом», но затем не удерживается и начинает перечислять: двадцать четыре быка, сто овец, пятьдесят один олень, тридцать четыре кабана, девяносто один поросенок…
Рацион варьировался в зависимости от времени года: в Михайлов день ели свежую сельдь, в праздник Всех святых — свинину и кильку, на Пасху — телятину и бекон. Летом 1562 года один венецианец отметил, что лондонцам нравятся сырые устрицы с ячменным хлебом.
Иной раз на характер питания влияли перемены нормативного характера. Например, послабления в сложных правилах, касающихся поста, привели к тому, что вместо рыбы нередко стали есть дешевое мясо. Изменения также могли быть связаны с дальними путешествиями и географическими открытиями; в XVI веке в городе, срывавшем плоды во всех известных тогда странах, уже шли в пищу ямс и батат из Виргинии и ревень из Китая.
Документы начала XVII века говорят о почти символической роли ростбифа и свежих устриц как знаков общественного статуса. За ними неизменно следовал десерт — молочный пудинг или яблоки; выражение «прийти к пудингу», как писал в начале столетия Миссон де Вальбур, означало «явиться в самый что ни на есть удачный момент». В зажиточных домах вместо ростбифа и пудинга порой ели «вареную говядину — после варки мясо на несколько дней засаливают и подают в окружении пяти или шести кучек капусты, моркови, репы или иных овощей, хорошенько посоленных, поперченных и щедро политых маслом». Если говорить о пище не столь тяжелой, то иногда лондонская семья рассаживалась вокруг решетки, на которой «поджариваются ломти намасленного хлеба… Называется это „тосты“».
XVII век дает нам еще сведения о том, что съестного можно было купить у уличных разносчиков. Гравер Марцеллус Ларон не случайно поместил продавца-перекупщика, выкрикивающего «Жирные куры — налетай, не зевай!», рядом с торговкой, предлагающей «спелую спаржу»: курятину, приготовленную со спаржей, лондонцы считали лакомым блюдом. Куры, кроме того, стоили дешево; курятина и крольчатина были, по-видимому, единственными видами мяса, продаваемыми на улицах. Продавец кроликов, кричащий: «Покупаем кроликов-кролей!» — судя по всему, ирландец, приехавший в Лондон со своим товаром осенью. Тем, кого отправляли к нему из дому за покупкой, наказывали не брать, не принюхавшись хорошенько. Молоко и воду (но не вино) носили по улицам в сосудах. В начале лета можно было купить черешню, позднее — клубнику, осенью — яблоки. Осенью и зимой продавщицы фруктов торговали горячими печеными грушами «уорден», которые носили в горшке, стоявшем у них на голове. Отношение деревенского жителя ко всем этим доставляемым в город плодам лучше всего, вероятно, выразил Мэтью Брамбл в романе Смоллетта «Путешествие Хамфри Клинкера» (1771): «О каком-то грязном месиве, которое называется клубникой, и говорить нечего; ее перекладывают сальными руками из одной пыльной корзины в другую…»[65] Здесь главный упор делается на грязь, но подразумевается также чреватая эпидемиями перенаселенность Лондона, где любой товар проходит через неизвестное количество безымянных «сальных рук». Одним из недорогих элементов лондонского питания были угри; их покупали живыми, обычно у женщин-разносчиц, сразу же обдирали и запекали в пирогах. Впрочем, на улицах торговали и другими видами морской живности; крабы стоили дешево, макрель и камбала тоже, а устриц покупали по двенадцать пенсов за пек, то есть приблизительно за два галлона.


Из сельской местности приехал и молодой человек, расхваливающий свой «белоснежный уксус, три пенса за кварту!». Уксус, который делали из сидра или белого вина, использовали как соус и как предохраняющее средство от инфекций, но главным образом он играл роль консерванта. Мариновали практически все — каштаны, цветную капусту, персики, лук, лимоны, устриц, спаржу.
И XVIII веке ростбиф слыл «староанглийским» кушаньем, хотя в прежние столетия он был всего лишь одним из многих мясных блюд, отягощавших столы англичан. Своей ролью некоего символа английского национального характера ростбиф, возможно, в наибольшей степени обязан заметкам заграничных путешественников о том, что лондонцы — «плотоядные» люди. Плотоядные и ненасытные. В мае 1718 года на повозке, запряженной шестью ослами, в таверну «Лебедь», находившуюся на Фиш-стрит-хилле, везли громадный мясной пудинг — восемнадцать футов и два дюйма в длину, четыре фута в ширину. Однако «запах оказался слишком силен, чтобы лондонские обжоры смогли устоять. Эскорт был обращен в бегство, пудинг захвачен и съеден». «Иностранца, — писал один немецкий пастор, посетивший Лондон в 1767 году, — изумляет великое пристрастие англичан к мясу. Его ошеломляет невиданный размер куска говядины, который ему подают на тарелке». Этот же путешественник отметил, что лондонское простонародье привыкло «ежедневно есть говядину или баранину» с белым хлебом и крепким пивом. Мясо, однако, потреблялось не только в виде телячьих котлет и бараньих ног: в 1750-е годы в моду вошли говяжьи сосиски.
В записках пастора интересен и другой момент. По его словам, лондонцы требовали, чтобы еда и питье были яркими по цвету. Считалось, что цвет бренди и вина должен быть «насыщенным», что зелень должна быть по виду такой, словно ее только что сорвали; капуста и зеленый горошек не варятся «из страха, что они потеряют цвет». Не исключено, что здесь проявляется некая притупленность лондонского вкуса: в городе зрелищ даже еду, чтобы ее прочувствовать, нужно вначале хорошенько рассмотреть. Однако подмеченная пастором черта, пожалуй, свидетельствует о большем — о не вполне здоровом пристрастии к внешнему эффекту. Обратив внимание на белизну телятины, он пишет, что телят ради этой белизны заставляют лизать мел. Он также указывает, что лондонцам победнее «свойственно сильное предубеждение в отношении цвета… хлеб, по их мнению, тем лучше, чем он белее». Между тем один из персонажей Смоллетта заявляет, что лондонский белый хлеб — «неудобоваримое тесто, смешанное с мелом, квасцами и костяным пеплом»[66]. Так лондонцы заблуждаются относительно природы вещей, судя о них исключительно по наружности. Это, разумеется, не укрылось от внимания критиков общественных нравов, сетовавших на то, что с мошенниками и выскочками, если платье и манеры у них приличные, обращаются как с джентльменами.
Потребительская алчность порой вызывала отвращение, признаки которого ощущаются. «Зачем им столько мяса, столько жира?» — вопрошал поэт Джон Льюкнор. Еще один смоллеттовский герой входит в харчевню, наполненную «горячим паром мясного бульона», и вид «бычьих шкур, требухи, говяжьего студня и сосисок» вызывает у него тошноту. В те годы «достопочтенная гильдия мясников», залезшая в долги и испытывавшая сильную конкуренцию в предместьях Лондона, проявила полную неспособность добиться соблюдения правил торговли мясом. На продажу выставлялось все, вплоть до самых дрянных и плесневелых кусков. В очередной раз символом городской жизни становится необузданный разгул коммерции.


В начале XIX столетия среди выросших вдоль Темзы фабрик возникли и предприятия пищевой промышленности: мясные экстракты и соусы изготовлялись у Лондонского моста, мясные консервы («патентованная говядина») — в Бермондси. То был век килечного паштета и консервированного языка, очищенного масла и консервированного паштета из гусиной печенки. Не обходилось и без более традиционных блюд. В записках путешественников XIX века упоминаются ветчина, языки почки, подаваемые на завтрак, и бараньи отбивные, ромштекс и телячьи котлеты на обед; в менее изысканных заведениях меню включало в себя «окорок, филейную часть, гусиные и индюшачьи шеи и лапки, тресковые жабры, плавники и хвосты».
Однако подавляющая часть сведений по-прежнему касается съестного, покупавшегося у уличных торговцев. Наиболее характерной формой питания для беспокойного, огромного и быстро перемещающегося городского населения было подобие нынешней «фастфуд» — еды на скорую руку. Будь то жареная рыба, продававшаяся в промасленной бумаге, или вареный пудинг в хлопчатобумажном мешочке, трапеза горожан победнее часто проходила «на камнях». На Холборн-хилле можно было купить свежие яйца, на Брод-Сент-Джайлс — свинину. На каждом шагу попадались лотки, торговавшие печеной картошкой, и лавчонки, где продавался фруктовый рулет или вареный пудинг с коринкой. Один торговец из Уайтчепела сказал Генри Мейхью, что «за день продал триста кусков пудинга по пенсу каждый. Две трети этого количества купили дети и подростки не старше пятнадцати лет… Мальчишки порой капризны и требовательны. „Мистер, дайте другой кусок — тут мало изюму“. Или: „А он свежий? Я люблю с пылу с жару“». С этими горячими вкусностями конкурировали сандвичи, которые восславил, назвав их «одним из величайших наших нововведений», Чарлз Диккенс, увидевший, как в вихре безостановочной активности и безостановочного потребления их целыми полками сметают посетители театра «Британия» в Хокстоне.


Характер этого неуемного потребления с тех пор изменился и в торговых, и в фешенебельных районах города. Целую историю бытового поведения можно вывести из того простого факта, что за последние пять столетий время обеда, то есть главной трапезы дня, переместилось примерно на десять часов вперед. В конце XV века многие лондонцы обедали «в десять утра», хотя были и такие, кто откладывал обед до более позднего времени; в XVI веке мясная трапеза происходила между одиннадцатью и двенадцатью дня. В XVII столетии обычным временем было от двенадцати до часа. Но начиная с первых десятилетий XVIII века час обеда наступает все позже и позже. В 1740 году обедали приблизительно в два часа, в 1770-м жизненно важный момент наступал в три. За последние десятилетия XVIII и начало XIX века обед переместился к пяти-шести часам вечера. А Гарриет Бичер-Стоу, описывая лондонскую жизнь 1850-х годов, отметила, что в «аристократических» домах самым подходящим обеденным временем считается восемь или даже девять вечера.
Моралисты XVIII века объясняли передвижение главной трапезы упадком нравственности в обществе: словно бы перед тем, как окончательно расправиться с днем, необходимо было разделаться с пищей. Однако упомянутому процессу, возможно, способствовало одно более специфическое обстоятельство — главным образом в первые десятилетия XVIII века, когда, как пишет Гроле, «время похода на биржу совпало с часом обеда, вследствие чего коммерсанты сочли разумным обедать уже после возвращения с биржи». Еще один пример того, как коммерческие императивы вторгаются в интимное строение лондонской жизни.
Ким вне форума   Ответить с цитированием
Старый 11.09.2012, 10:59     #70
Эмиль
Orphan
 
Регистрация: 06.09.2012
Сообщения: 11
Casino cash: $452
Репутация: 6 Добавить отзыв для Эмиль
Анкета: человек
Стиль игры: immortal
По умолчанию

Трудно поделиться чем-то, что тут еще не выкладывали, но мало ли - может у кого-то тоже терпежу не хватит листать все страницы и эти ссылки пригодятся.

Дамам, про одежду - тут
Англия 1900 в фотографиях - тут
Снова про одежду (о Франции в основном, но мы-то знаем кто у нас тут законодатель моды.) - тут
Немного о ювелирке - тут
И опять для дам, Французские и английские чайные платья 1900-х - тут
Эмиль вне форума   Ответить с цитированием
Ответ


  Ролевая игра «По ту сторону» > Шаг первый - вне игры > Информационная > Дополнительная информация о мире
Опции темы

Ваши права в разделе
Вы не можете создавать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете прикреплять файлы
Вы не можете редактировать сообщения

BB коды Вкл.
Смайлы Вкл.
[IMG] код Вкл.
HTML код Выкл.


Часовой пояс GMT +3, время: 13:52.

vBulletin® , Copyright ©2000-2017

РУ Новости
Little-Known, Highly-Rated movies. Find the perfect movie for your mood! Download antivirus software from the site "Defence For Me" now!

© Ролевая игра «По ту сторону» Использование материалов сайта без прямой активной ссылки на сайт запрещена.





top right